— Ночевать есть где? — В Палваныче проснулся искатель выгод.

— Найдется. Мы соорудили шатры на опушке вон того леса.

— Тогда вперед.

В лагере погорельцев Коля повторил революционное воззвание, но старался подбирать выражения. Простолюдины были в восторге.

Правда, один эпизод охладил их пыл. Лавочкин как раз говорил о наглядной агитации:

— Когда встанете у моста, обязательно разверните плакаты. Напишите разные воззвания: «Лобенроген, отдай наши деньги!», «Барон, выполни свои обязанности за май месяц! Да не супружеские!», «Мы не дойные коровы!».

Крестьяне радостно загомонили, оценивая идею. Не ликовал лишь староста.

— Всё это здорово, — сказал он, — плакаты там, воззвания… Только мы писать не умеем.

Люди сникли.

— Не страшно! — крикнул прапорщик. — Николас напишет!..

— Верно! Отличная мысль! Напиши, Николас! — загудела толпа,

— Но это будет стоить определенных денег, — закончил Палваныч.

Настрой крестьян снова резко поменялся.

— Ась?! Эй, толстяк, у тебя совесть есть? Пропустите-ка, ребята, я спалю его дотла…

Дубовых сообразил, что хватил лишку.

— Шутка! — провозгласил он.

Возмущение отступило, но настороженность осталась.

— Сейчас стемнело, — сказал Коля. — Завтра напишу. Бесплатно.

После споров об организации акции обнадеженные погорельцы разошлись.

Староста высмотрел в толпе нужного человека.

— Эй, Шлюпфриг!

К старосте и Лавочкину с Палванычем подбежал суетливый юнец. На вид ему было от пятнадцати до восемнадцати лет. Моложавое лицо, признаки щетины…

Парень как парень. Оборванец. Чуть сутуловатый и невысокий, рыжеволосый, он производил впечатление лиса, норовящего залезть в курятник. Он не мог спокойно стоять на месте. Постоянно переступая с ноги на ногу, меняя положение рук и ведя беспорядочную стрельбу взглядом, Шлюпфриг молча ждал, когда староста соблаговолит продолжить,