— ЧТО? Как взорвали?

— Обыкновенно взорвали. Как всех нормальных людей взрывают, — снисходительно объяснил Бурьин. — Подложили граммов двести тротила под сиденье. Взрыв был маленький, но красивый. Так что я теперь вроде как за главного.

— А ты, того… не боишься, что тебя тоже взорвут? — спросил Корсаков.

— Боюсь, — честно сказал Бурьин. — И все наши боятся, потому и сделали меня вроде за главного. Они теперь пашут, а я попой стул украшаю.

— А наезды были?

— Не-а, пока не было вроде. Погоди-ка, я ща…

Никита смотался на кухню и, сияя, притащил ящик пива в черных банках. На каждой банке белый медведь.

— Давай по паре «медведей» на брата, а потом на повышение, — пробасил Никита, опуская ящик на стул, с которого он за секунду до этого смахнул какие-то бумаги. — Положишь на стол? — попросил он Алексея.

Выполняя его просьбу, Корсаков заметил, что на столе возле маленького ноутбука последней модели лежит увесистый, плохо обтесанный булыжник, привязанный к палке.

— Что это?

— Будто не видишь. Каменный топор. Тот псих, что мне его продал, врал, что раскопал его где-то в Африке, — неохотно пояснил Никита.

— Зачем он тебе?

— Так, хохмы ради. Возвращение к пещерным истокам. — Никита допил второго «медведя» и укоризненно посмотрел на опустевшую банку.

— Это твоя жена?

— Ты че? Это пиво! Что я, извращенец?

— Кончай… Я о другом… — Корсаков кивнул на фотографию темноволосой женщины на столе.

— Стоп. Не жена, а бывшая жена, — сказал Бурыш. — Видишь ли, тут какая история. Года три назад она сочла меня неперспективным и бросила, ушла к какому-то мидовцу. А теперь, стало быть, увидела, что я неплохо живу, и опять хочет ко мне перебраться. Тем более что мидовец чего-то застрял. Она думала, его в Европу пошлют, а его в Камбоджу перепихнуть хотят… Облом, короче… Фотографию вон свою притащила, чтобы на меня воздействовать.