Но что я слышал – то слышал, и что видел – то видел.

Я так думаю.

Ну на такие мероприятия всегда ходит народ определенного типа. Огранизатор, несколько человек из церковного комитета, какие-то ребята из деревни, которые и остались бы дома, да по ящику сплошной снукер. У всех были маски, но про настоящие костюмы никто не побеспокоился, так что выглядело это так, будто Франкенштейн и его команда затариваются у Маркса и Спенсера. На стенах – бойскаутские плакаты, батареи, как во всех деревенских клубах, не греют, а наоборот – забирают последнее тепло. Пахло спиртом. Ну, и чтобы окончательно поместить эту дыру в список центров мировой цивилизации, на одной из балок вращался зеркальный шарик. Половины зеркал не было.

Да, может быть, три стакана. Но там были кусочки яблок. В серьезных напитках не бывает яблок.

Вайн начал с нескольких быстрых танцев, чтобы их подрастрясти. Ну это я немного преувеличиваю, никто до упаду не танцевал. Было прямо слышно, что все тут не так молоды, как когда-то.

Так вот, я уже сказал, что Вайн не то что был диск-жокеем от природы. Но в ту ночь – или скорее, в эту – он и вовсе расклеился. Бубнил что-то все время, уставившись на танцующих. Перепутал записи. Даже одну поцарапал. Случайно – он только и злился в своей жизни, не считая случая с Грибо, когда кто-нибудь начинал нарочно царапать пластинки.

Прерывать его было бы некрасиво, но в перерыве я к нему подошел. И вот что я вам скажу – пот с него прямо-таки лился, даже на аппаратуру попадало.

– Там стоит один, – говорит, – в клешах.

– Мафусаил? – спрашиваю.

– Не морочь мне голову. Тот, в черном шелке с блестками. Изображает из себя Джона Траволту. Не мог ты его не заметить. Ботинки на платформе, серебряный медальон с тарелку величиной. Стоял у двери.

Но я никого такого не заметил. Если бы заметил, не забыл бы.

На Вайне лица не было.