Судьба, однако, решила, что дело еще не будет покончено в этот вечер, так как во время переговоров они услышали чьи-то шаги на лестнице, затем голос Луизы, приветствовавший кого-то. Дон Игнацио был, казалось, более смущен, чем удивлен, он прекрасно знал, кто пришел. Когда же до Сантандера донесся разговор на веранде, он не мог сдержаться и, вскочив с места, вскричал:

— Черт возьми! Это собака-ирландец!

— Тише! — остановил его дон Игнацио. — Сеньор дон Флоранс может услышать.

— Я этого и хочу, — возразил Сантандер.

И чтобы не оставалось сомнения, он повторил свое выражение по-английски. Тотчас же послышалось в ответ короткое, но энергичное восклицание задетого за живое человека. За восклицанием последовало несколько слов, которые с мольбой произнес женский голос. В окно можно было видеть раздраженного Кернея, а рядом с ним Луизу, бледную, трепещущую, умоляющую его успокоиться. Но Керней, недолго думая, одним прыжком вскочил на подоконник, а оттуда спрыгнул в гостиную. Картина получилась эффектная. Лицо мексиканца выражало страх, креола — сильное возбуждение, ирландца — оскорбленное негодование.

Минута тишины казалась затишьем перед грозой. Затем голосом, полным достоинства, молодой ирландец попросил извинения у дона Игнацио за свое неуместное вторжение.

— Вам нечего извиняться, — ответил дон Игнацио, — вы пришли по моему приглашению, дон Флоранс, и вашим присутствием делаете честь моему скромному дому.

— Благодарю вас, дон Игнацио Вальверде, — ответил молодой ирландец. -А теперь вы, милостивый государь, — продолжал он, обращаясь к Сантандеру и прямо глядя на него, — должны, в свою очередь, извиниться.

— За что? — Сантандер сделал вид, что не понимает. — За то, что вы позволили себе выражаться, как арестанты в остроге, куда вы, несомненно, рано или поздно попадете. — Затем, изменив вдруг тон и выражение, он прибавил: — Я требую, чтобы ты взял свои слова назад!