— Надеюсь, вам не придется пустить их в ход, доктор, — сказал Керней. — Я бы не хотел, чтобы вы лечили меня раньше, чем мы победим мексиканцев. — И я тоже, — ответил спокойно хирург.

Керней и Криттенден сели под деревом. Крис Рок, храня молчание, оставался на козлах. Место, назначенное для поединка, было ему прекрасно видно и находилось на расстоянии выстрела. Они с доктором были достаточно близко на случай, если бы в них вдруг оказалась надобность.

Минут десять протекло в торжественном молчании. Керней был погружен в серьезные думы. Как бы ни был человек храбр и ловок, он не может не чувствовать в такие моменты некоторой душевной тревоги. Молодой ирландец пришел, чтобы убить или быть убитым, — и тот и другой исход должен был одинаково подавляюще действовать на нравственное состояние человека. Однако Флоранс Керней, хотя и был новичком в подобном деле, не испытывал отчаяния. Даже мрачный вид окружающей природы, висячий мох, окаймлявший ветви темного кипариса, точно бахрома гроба, не вызывали у него тяжелых предчувствий. Если он и ощущал временами некоторое смущение духа, то оно тут же изглаживалось при мысли об оскорблении, нанесенном ему, а также при воспоминании о паре черных глаз, которые в случае его победы или поражения должны будут, по его мнению, засиять от радости или потемнеть от горя.

Эти чувства совершенно противоречили тому, что испытывал он сутки назад, когда направлялся к дому сеньора Вальверде. Теперь он уже не сомневался в том, что сердце Луизы принадлежит ему, так как она сама призналась в этом. Не было ли этого достаточно, чтобы придать храбрости в минуту схватки?

А минута эта приближалась, судя по донесшемуся стуку колес. Это, очевидно, подъезжала карета противников. Вскоре из нее вышли двое. Они были закутаны в длинные плащи и казались великанами, но в них нетрудно было узнать Карлоса Сантандера и его секунданта. Третий, вероятно доктор, остался в карете. Теперь все были в сборе.