— Мне очень неприятно говорить вам об этом, — продолжал я. — Терпеть не могу жаловаться, но такова жестокая правда. Взять хотя бы крышу на нашем бараке — затейливый узор из дыр придает ей огромное сходство с ажурной сорочкой, что, видимо, было задумано специально для того, чтобы даже лежа на койке мы могли бы любоваться звездами. Обыкновенный же погонщик попросту непривычен к столь трогательному проявлению заботы и внимания со стороны своего босса. Хотя, должен признать, что в некоторым смысле это оказалось даже удобно — например, теперь мы можем без труда узнать, что на улице начался дождь или же даже, не выходя из помещения, судить о том, сдохнут коровы ночью от холода или нет.

— Картина мне ясна, — проговорил он. — Я просто был слишком добр!

— Шеф, — сказал я ему, — я человек простой, жаловаться не привык, но по мне уж лучше горькая правда. Мы же неучи, люди приземленные, а тут такое отношение. Кстати, сам я ничего против ученья не имею и работу свою обожаю, но сегодняшний день окончательно выбил меня из колеи. С этой джексоновской таратайкой я томлюсь от безделья и буквально засыпаю на ходу.

— Джо, — ответил мне на это босс, — ты разбиваешь мне сердце. Похоже, продолжительный контакт с мягчайшим железным сидением подействовал на тебя не лучшим образом.

— Да уж, — осторожно согласился я, — как будто с меня заживо содрали пол-ярда шкуры. К тому же редкий работяга типа меня, привыкший иметь дело исключительно с чистокровными скакунами, не станет томиться от безделья, доведись ему править всего-навсего парочкой покладистых лошадок, типа тех, что достались мне сегодня утром.

— Просто они очень хорошо воспитаны, — сказал он. — Я это сразу понял.

— Да, шеф, — согласился я, — они целый день только и занимаются тем, что расшаркиваются друг перед другом в реверансах. По их милости на мне живого места не осталось!

— Какая досада, — покачал головой он.