Я хорошо помню тот день, когда мы в конце концов переправили пресс через самый труднодоступный перевал, милю за милей протащив его через скалы и тесные ущелья. Мы подкладывали камни под колеса, стараясь удержать махину на склоне, не давая ей сорваться вниз и раздавить в лепешку впряженных в неё мустангов. Мы подпирали бревнами сзади, чтобы дурацкая штуковина, упаси Бог, не дала бы задний ход и не скатилась бы обратно в низину. Тот день запомнился мне всякими мелкими подробностями; например, тем, что тогда же меня лягнул брыкучий пегий конь, точный удар задних копыт которого достиг моей задницы прежде, чем я успел отскочить на безопасное расстояние; но главным образом, потому, что тем вечером в нашем лагере объявился новый человек, который уселся ужинать вместе со всеми.

Это был Даг Уотерс, больше известный под прозвищем «Бурливый», на что были свои и довольно веские причины. Главным образом потому, что время от времени он становился зачинщиком разного рода заварушек, шуму и ущерба от которых было не меньше, чем от реки в половодье. Это был высокий и с виду безобидный человек с большим, острым кадыком, с лица которого не сходила смущенная улыбка. Он тихонько сидел в уголке и всем своим видом словно умолял присутствующих не обращать на него внимания.

Но уж босс-то его заметил, можете не сомневаться.

Ньюболд всегда самым пристальным образом разглядывал всякого чужака, решившего отобедать на дармовщинку в нашем лагере. Как я уже сказал, так плохо, как у нас, не кормили больше нигде, хотя, видит Бог, мы, погонщики, народ неизбалованный и по части еды совершенно непритязательный. Ньюболд же придирчиво следил за каждым куском хлеба из прокисшего теста, подобно тому, как ювелир не спускает глаз с бесценного алмаза.