Всадник, захвативший пеона, захлестнул за луку седла сыромятное лассо и погнал коня вскачь, волоча пеона за собой и поднимая облако пыли.

Когда он остановил коня, пеон на конце лассо походил на безжизненный труп.

— Наверно, ты разбил ему голову о камень, — крикнул один из наездников.

— Ну и что с того? — огрызнулся тот, что был с лассо.

Медленным шагом он направил коня обратно; тело пеона безвольно ударялось об ухабы, его руки и ноги нелепо дергались.

Монтана Кид поднялся из-за стола и осторожно, будто проснувшаяся кошка, потянулся всем телом, потом снова сел. Его темно-синие глаза посветлели от гнева.

— Жестокие, сволочи, — заметил Райли. — Однако пеоны привыкли к подобному обращению. У них шкура, как у носорога, а кости все равно что из прочной резины. Их можно согнуть, но не так-то просто сломать.

Монтана ничего не сказал. Он принялся тихонько напевать:

До чего ж надоели мне эти рабы

С их дубленой и грубого кожей;

От битья она только крепчает…

Всадниками командовал высокий светловолосый испанец. Его распоряжения были слышны и на этом берегу.

— Приведите его в чувство! Привяжите к дереву и сделайте так, чтобы он очухался.

Повинуясь приказу, пеона привязали к дереву. Его тело безжизненно обвисло, а всадники, проезжая мимо рысью или галопом, принялись хлестать его по спине. У некоторых это получалось очень умело — от их звучных ударов дешевая ситцевая рубаха пеона рвалась в клочья, а кое-кто из них, чтобы придать ударам большую силу, даже привставали в стременах.