— А если коснется стрельбы?

— Это одна из составляющих приспособляемости. Меня с детства учили уважать права других и защищать себя и свои права. На этой суровой земле, где все ново, не существует законов, которые способны оградить местное население от произвола. Поэтому приходится самим браться за оружие. Закон ждет от нас действий. Здесь в округе мало шерифов и маршалов, они не в состоянии пока остановить эту стрельбу. Вот местные жители и наводят порядок сами.

— Понятно. — Ее взгляд выражал понимание. Она застрелила человека на лошади с факелом в руке, покушавшегося на дом, где находилась женщина, с которой мужчина обязан обходиться учтиво. Но я никогда не обращался с женщинами по-другому, если мне доводилось с ними сталкиваться. Увы, это было не свойственно «дрейфующему» бродяге без постоянного места жительства и с пустым карманом.

Потрескивал огонь, она поднялась, приподняла крышку плиты и подбросила сосновый брусок. Я доел овсянку и приступил к бекону. Она наполнила мою чашку.

— В тех местах, откуда я пришел, — продолжил я, — парни не выезжают в воскресенье стрелять по мишеням. Мы ходим на охоту, чтобы добыть мяса к семейному столу, иначе нашим близким нечего будет есть. Мой отец постоянно работал. У него не оставалось времени на охоту, этим сызмальства занимался я. Он давал мне шесть пуль и порох, а вечером, возвращаясь домой, я должен был принести шесть отстреленных голов, неиспользованные патроны или веские объяснения, почему я их потерял. В редких случаях я не мог попасть в цель.

— Мне это известно, — спокойно сказала Мэтти. — Так охотились и мы.

— Ваши братья? — уточнил я.

— Нет, я. Мне пришлось ходить на охоту до двенадцати лет, потом моя мать умерла, а отец забрал меня. И вернулся в лодочники.

Я посмотрел на нее.

— Он имел лодку?

— Мой отец был азартный игрок. Он покончил с этим, когда женился на моей матери, но после ее смерти прежнее ремесло потянуло его, и он прихватил меня с собой.