— Это когда у тебя из пуза вытащат кусок кишки и привяжут его к собаке, — стал рассказывать Длинноногий, отхлебывая не спеша по глотку цикоривого кофе. — Потом эту собаку станут гонять по кругу, пока из тебя не вылезет с полета футов кишок, и дадут их пожрать своим сопливым мальчишкам.

— Мальчишкам? Пожрать? — удивился Верзила Билл.

— А почему нет? — ответил Длинноногий. — Они у команчей любят жрать кишки, как наши сопляки падки на всякие сладости.

— Хорошо, что этим утром у меня что-то аппетит пропал, — высказал свое мнение майор Шевалье. — Твоя болтовня может расстроить любой нежный желудок.

— А еще они могут загнать палку между ягодиц и поджечь ее, вот тогда кишки вытащат уже поджаренными, — продолжал пугать Длинноногий.

— Не понял, что это значит — между ягодиц? — спросил Гас.

Он проучился в школе всего с год и не знал многих слов. Поэтому записывал их в словарик, который постоянно таскал с собой в переметной суме, и то и дело заглядывал в него, отыскивая нужное слово или записывая новое.

Удивившись такому невежеству молоденького рейнджера, Боб Баском презрительно фыркнул и пояснил:

— А это такая дырка в твоем теле, но не ноздри, не рот и не твое проклятое ухо. Я бы тебе показал, что это за дырка, на твоей кобыле, если бы объезжать ее поручили мне.

Калл так и вспыхнул от этого язвительного замечания — он понимал, что дело с усмирением кобылы они позорно завалили и теперь вынуждены были надежно привязать ее к низенькому дереву. Она дрожала от страха, но двигаться не могла, поэтому Калл быстренько приладил седло куда надо, хотя она разок-другой и пыталась лягнуть его.

Матильда Робертс замучилась, отрывая у черепахи голову, но затеи своей не бросала. Первый же порыв холодного северного ветра рассыпал угли костра. Майор Шевалье в этот момент как раз присел на корточки, чтобы налить себе кофе в чашку, и кофе его покрылся пеплом и песком. Матильда наконец-то открутила у черепахи голову и отшвырнула ее в сторону Верзилы Билла, а тот шарахнулся прочь, словно в него бросили живую гремучую змею. Злые черепашьи глаза с ненавистью смотрели на мир, а челюсти продолжали громко лязгать.