А этот последний в данный момент пребывал в плену значительных, хотя и самых последних, сомнений. Карта не содержала ничего нового для него. Наконец он взглянул на Хэллорана.

— Здесь ничто не поможет, — сказал он. — Я надеялся отыскать старую тропу апачей, о которой слыхал много разных историй. Но на этой карте нет ничего, что в конце концов не привело бы меня и маленького человека в черном к тому самому столбу, у которого оказался и отец Чамако. Ортега знает все эти тропы.

— Значит, ничего нет? Совсем ничего?

— Нет, есть эта тропка, проложенная апачами. Рейнджеры так и не смогли ее обнаружить, хотя и знают о ее существовании. Они раз за разом загоняли апачей из Чихуахуа в самую реку, а затем наблюдали, как те на их глазах исчезают, словно дым в полночь. Если б мы знали место, где эта тропа выходит на Рио, у нас был бы шанс проскользнуть, как койоты, мимо головорезов Ортеги. — Шонто покачал головой. — Но нет такого белого на земле, который знал бы, где пролегает эта тропа апачей…

Слова его бессильно повисли в воздухе, и все четверо застыли в том усталом оцепенении, которое предшествует поражению. И тут в их угрюмое молчание ворвался слабый, тоненький голосок, позабытый ими.

— Сеньоры, я ведь не белый.

Шонто и его спутники разом обернулись. Чамако из тени выступил в круг света, очерченный лампой.

— Я индеец, сеньоры, и знаю, где проходит старая тропа.

Четверо мужчин пораженно обменялись взглядами, и в этот миг, пока дар речи только возвращался к ним, Чамако подумал, будто его укоряют за дерзость — выйти вперед, в круг столь мощных друзей Мексики. Он поклонился, скромно прося извинения, и вновь отступил в тень.