Отец знал Запад, на его глазах выходящий из эпохи первопроходцев; он видел, как времена, когда первейшей ценностью считались меха, сменились годами охоты на бизонов и как настала наконец эра скотоводства. Он отослал меня на Запад, едва я успел шагнуть в юность, наказав всегда ходить с гордо поднятой головой.

Грузный человек с проседью обернулся ко мне — так большой бурый медведь поворачивается, чтобы посмотреть на белку.

— Кто тебя звал?

В его словах звучал явный вызов; это был холодный вопрос победителя, заставивший меня мысленно рассмеяться. Этот голос пробудил во мне безрассудство: мне опять предстала картина, не раз уже виденная в других городах.

— Никто меня не звал, — ответил я довольно нагло. Я езжу, где хочу, останавливаясь, где мне угодно.

Этот человек привык к людям мелкого пошиба, смотревших на него снизу вверх, и потому мой ответ счел оскорблением. Лицо его застыло, но на сей раз он принял меня просто за выскочку.

— Тогда поезжай дальше. В Хеттен-Пойнте такие не нужны.

— Сожалею, приятель, но мне здесь нравится. Может быть, я подкуплю фишек для той игры, которую вы здесь ведете.

Ранчеро покраснел, но, прежде чем сообразил, что ему ответить, заговорил сидевший рядом с ним высокий моложавый блондин.

— Он имеет в виду, что здесь назревает конфликт, и каждый выбирает, на чьей он стороне. Ни к кому не примкнувший рискует стать врагом любому,

— А вдруг я встану на чью-то сторону? Я всегда любил хорошую драку.

Худощавый откровенно изучал меня; глаза у него были понимающие.

— Поговорите со мной, прежде чем решать.

— С вами или с любым другим, — отозвался я и вышел.

Светило яркое солнце. На склоне, где я провел прошлую ночь, было очень холодно — из-за тени, которую отбрасывал вздымавшийся надо мной горный хребет. Теперь солнечные лучи понемногу отогревали меня.