Поставив стадо отдохнуть на чахлой траве за железной дорогой, прежде чем выехать в город, все парни как один почистили ружья, сполоснули шеи и стряхнули пыль со шляп, потом загнали пятнадцать крепких лошадей в стойло и еще пятнадцать лучших оставили у заставы.

Кое-кто брался за такую работу исключительно из-за денег, но встречались и другие, упоенные только им понятной неукротимой романтикой, те, в которых жила неподдельная любовь к приключениям.

Необузданными и суровыми были люди, клеймившие скот «Поваленной литерой Б». Только двоим из нас перевалило за тридцать, мне и повару стукнуло тридцать пять, а некоторым не исполнилось еще и двадцати. Наше появление в городе означало заработок для девиц с панели и бойкую торговлю спиртным для трактирщиков; коммерсанты с опаской поглядывали на тощих, смуглолицых молодых дикарей и терпели их внезапное вторжение исключительно ради денег, которые они приносили.

Я совершал свой пятидесятый перегон и помню, как зарождались и развивались города на трассе из небольших огороженных участков, крошечных поселков и других городов, терявших свое лицо. Но видеть мне довелось и конец одного из таких городков, не оставившего после себя ничего, кроме шрамов на земле, быстро залеченных растительностью прерии.

В тот год молодому Тому Ланди исполнилось девятнадцать, ровно столько, сколько каждый мог пожелать себе, но он еще не успел оставить свое сердце ни одной девушке там, в Техасе.

Он был единственным среди нас, кто подался на север за мечтой, ибо искал девушку. Не такую, с которой хорошо только в минуты страсти, а такую, с которой можно вести долгие беседы под луной, как и он жаждущую ослепительной красоты молодой чистой любви, способную понять и оценить его пылкую поэтическую натуру.

И я, который не впервой ехал рядом с ним, видел, как он рос и из мальчика превращался в мужчину, лучше всех знал, что с ним происходит, поскольку мое сердце пело свою собственную песню любви под аккомпанемент лошадиных копыт, а в душе звучали те же самые нежные и трепетные бубенцы.