У нее оказался удивительно богатый словарный запас, что меня, человека, чувствительного к слову, почти шокировало. С самого раннего возраста она общалась с торговцами лошадьми и знала такие выражения, которых я никогда не слыхивал.

Пока она ругалась, я молча сидел в седле, делая вид, что не обращаю на нее внимания. Потом снял шляпу, прошелся пятерней по волосам, надел шляпу, наклонился, подхватил беглянку и перебросил через седло ее Рэма головой в одну сторону, ногами в другую.

Когда мы вернулись в лагерь, Галлоуэй уже собрал вещи.

— Что это у тебя там, братишка? — спросил он.

— Кое-что поймал в лесу. Будь поосторожнее: оно кусается и, судя по звукам, которые издает, страдает водобоязнью.

Держась подальше от каблуков и зубов, я снял Джудит с седла.

— Мэм, мне не нравится обращаться с кем-либо подобным образом, но вы сами виноваты. Ну, а теперь, если будете вести себя спокойно, я вас развяжу.

Несколько минут она говорила без остановки, а потом разрыдалась, и это решило дело. Я развязал ее, помог сесть в седло, и мы снова отправились в путь, причем Джудит вела себя достаточно мирно.

— Вот подождите, — зло бросила она, — Черный Фетчен выручит меня.

— Вас или лошадей? — усмехнулся я. — По слухам, он очень любит хороших лошадок.

— Он приедет!

— Молите Бога, чтобы его что-то задержало, мэм, — вмешался Галлоуэй. — Мы обещали доставить вас к отцу в Колорадо и, не сомневайтесь, доставим!

— Если бы он действительно любил вас, — заметил я, — то поехал бы за вами до самого Колорадо. Будь я влюблен, путь до ранчо вашего отца показался бы мне короткой дорожкой.

— Вы! — презрительно фыркнула она. — Да кто же полюбит вас?

Может быть, она и сказала правду, но мне не хотелось верить такому пророчеству. Меня никто не любил, кроме мамы. Галлоуэй умел ухаживать за девушками, а я — нет. Я даже не знал, как завести с ними разговор, и, наверное, они считали меня глупым. Трудно найти более схожих по характеру и одновременно более разных братьев, чем мы с Галлоуэем.