И тогда мы занялись уборкой. Мы драили пол и вытирали пыль, словно парочка женщин, но зато, когда мы закончили работу, вокруг так и сверкало.

Сарай и конюшня тоже были построены на совесть, к тому же в сарае мы нашли кучу добротного инструмента, который будто только что оставил хозяин.

Совсем рядом с домом, не далее тридцати футов, оказался ручей с хорошей холодной водой. Никогда не пробовал ничего вкуснее. Ручей окружала стена из булыжника, футов восьми или десяти высотой, так что можно было набрать воды и вернуться обратно в дом под ее прикрытием. И даже здесь тебя защищала небольшая земляная насыпь.

Дом стоял посреди поля, а к конюшне был пристроен загон. Лошади разбежались, так же как и прочий скот, который был у Чантри. Мы подогнали свой фургон и разобрали вещи.

Не скажу, чтобы мне это очень нравилось. Честно говоря, мне это не нравилось совсем. Всякий раз, ступая на крыльцо, мы перешагивали то место, где лежал мертвец. Меня так и кидало в дрожь.

Отец сказал:

— Не обращай внимания, сынок. Тому человеку только понравилось бы, что кто-то пользуется плодами его труда. Ни один мастер не будет строить для того, чтобы потом оставить дом дождю и ветру. Он строит для того, чтобы жить в нем, и было бы стыдно бросить все постройки без хозяйского глаза.

— Но поблизости нет соседей.

— Нам сейчас соседи и не нужны. Нам нужно время и силы. Если эта земля так богата, как я думаю, соседи еще появятся. Но когда они придут, они увидят, что мы уже застолбили изрядный кусок земли.

— А вдруг вернутся индейцы?

Он глянул на меня:

— Сынок, твой отец хоть и не такой пройдоха, как некоторые, но достаточно умен, чтобы знать: индейцы снимают с убитых одежду, потому что она им нужна.

— Его одежду не взяли, — заметил я.

— Ты прав. Взяли что-то другое. Помнишь его карманы, малыш?

— Они были вывернуты.