Вивер стирал рубашку, когда пришел Малыш и, стянув с себя свою, тоже принялся за стирку. Вивер взглянул на его худые загорелые плечи. На теле Гейлорда красовалось три шрама от пуль.

— Схватил-таки свинца, — заметил Вивер.

— Это еще когда был пацаном. Примерно за год до того, как покинул Техас. Отец имел в Бразосе клочок земли — два на четыре. Он хромал на одну ногу, память о перестрелке с команчами. Тогда же индейцы убили маму. У нас паслось небольшое стадо, и па собирался приобрести еще коров.

Однажды ночью какие-то люди попытались угнать наш скот. Мы помешали им. Они убили отца и ранили меня, но решили, что со мной тоже покончено.

Я дополз до хижины и кое-как перевязал рану — одну здесь, а вторую, ты ее не видишь, на ноге. Милях в трех-четырех от нас жил старый Тонкава, кое-как я вскарабкался на лошадь и поехал к нему. Оправившись от ран, взял дробовик отца и отправился на розыски.

Тонк выследил одного из тех парней. Наших коров уже перегнали через границу, и тот налетчик тратил деньги, которые ему не принадлежали. Я настиг его.

Вивер слушал, занимаясь своей рубашкой. Знакомая история. Сколько раз на границе совершалось такое беззаконие!

— Он все еще ездил на лошади с отцовским клеймом, и я назвал его вором. Конечно, вор полагал, что можно не церемониться с таким сосунком. И просчитался.

Когда Райли рассказывал свою простую безыскусную историю, Вивер ясно себе все представил, так как сам пару раз участвовал в подобных налетах.

— В ту ночь на нас напали пятеро. Двоих я еще не нашел. Но придет и их черед. Мой отец был мирным человеком, только иногда охотился, и в стрельбе не мог соперничать с бандой, что ограбила нас.

— Ты еще выслеживаешь остальных?

— На свете, кроме этого, есть немало дел. Я думаю о своем будущем. Но мне кажется, что придет день, и мы с ними встретимся. И тогда я скажу свое слово.