Чем дальше я продвигался на восток, тем круче и массивнее становились горы. Обернувшись в седле, я увидел позади себя на фоне неба плоскогорье. То, что распростерлось за мною, неудачно называлось Котловиной, а далеко-далеко виднелась небольшая группа строений — центральная усадьба «Стремени».

Уже наступил полдень, когда я обнаружил хижину. Она находилась во впадине горного отрога, окруженная зарослями меските, рядом с ней располагался загон из жердей.

Следы всадника спускались с горы и сливались со следами, ведущими в жилище, — на вид совсем свежие следы. В загоне стояло несколько лошадей — не боле полудюжины, — и одна из них еще потная от быстрого бега.

Хижину срубили из бревен, которые, должно быть, откуда-то привезли, потому что вокруг не росло деревьев. Бревна когда-то уложили, не сняв коры, но со временем она отвалилась сама. Возле двери висел умывальник и чистое белое полотенце на крючке.

Привязав лошадь к жердям загона, я с винчестером в правой руке, седельными сумками и свернутым одеялом в левой подошел к хижине.

Ничто не шевельнулось. Слабая струйка дыма поднималась в небо. Я постучал в дверь стволом винчестера, затем толчком отворил ее.

Худой мексиканец с насмешливым выражением лица лежал на койке с шестнадцатизарядным револьвером в руке.

— Buenos dias, amigo…

Я улыбнулся в ответ:

— Я тоже на это надеюсь. У меня нет настроения драться. Хинг прислал меня проследить за твоей работой. Он сказал, что тут у него ненадежный мексиканец, который не станет делать больше, чем может.

Улыбнувшись, Фуэнтес перекатил в своих великолепных белых зубах сигару.