Мои дальнейшие действия и поведение определялись не только приказами моих начальников и требованиями устава, но в не меньшей степени еще тремя факторами: не противопоставлять себя воспоминаниям теперь уже моих разведчиков о предыдущем командире; быть во всяком случае не хуже, чем он; и преодолеть сомнения в том, что я, быть может, на самом деле не обладаю необходимым набором качеств разведчика. Впрочем, по мере накопления опыта, а главное — с ростом количества успехов, эти сомнения постепенно ослабевали (хотя и не исчезли совсем).

Чего я так и не приобрел, так это жесткой командирской требовательности. По-настоящему я применял ее при нарушениях этических норм. Любую группу, которая выполняла сколько-нибудь опасное задание, я всегда вел сам. У меня хватало духу приказать отправиться на задание малочисленной группе без моего личного участия, только если задание было не очень опасным или не очень значимым. При взятии языка мне не полагалось быть в группе захвата, но в группе нападения я был всегда.

Вообще, я уверен, что личное наиактивнейшее участие взводного во всех заданиях, независимо от жесткости его характера, было необходимым условием успешного командования. Лучше любой команды — полнейшее взаимопонимание с полуслова, а иногда — проверенный и надежный принцип «делай как я». Не скажу, что во всех случаях это давалось мне легко. Тем не менее я заставлял себя незаметно для моих подчиненных преодолевать чувство опасности, иногда страшной. В противном случае — налицо было бы шкурничество, что на фронте, мягко говоря, не прощалось. Я не мог быть исключением.

Почему говорится «взвод пешей разведки», а не просто «взвод разведки»? Дело в том, что незадолго до того, как я превратился в разведчика, в стрелковых полках были взводы еще и конной разведки. Их, и не без оснований, упразднили, но память о них сохранилась именно в слове «пешая», хотя надобность в нем совершенно отпала.