В траншее захлюпало. Видно, еще кто-то подошел к группе куривших солдат. Не офицер, нет: не слышно приветствий. Хотя их ротный, штабс-капитан Воронцов, муштры не любит. Солдаты его молчаливо уважают за то, что воли рукам не дает, не придирается попусту, да и не робкого десятка – когда надо, сам впереди.
Федор выглянул из-за выступа траншеи – смена идет: ежась, лениво переставляя ноги в грязных сапогах с налипшими на них комьями глины, сгрудились покурить.
– А мене маманя моя на прощаньице и говорит: прощевай, мол, сынок… Храни тя Господь… – выпустив из ноздрей сизый махорочный дым, не спеша рассказывал средних лет бородатый солдат, – не дождаться мне тя. Ведомо, када воротишься, на погосте буду.
– Да, вот и дадут, стал быть, ей землицы-то, без всякой деньги, – хмуро отозвался другой.
– Знамо, помучилась родимая. Еще при крепостных… А землица, она как мужику не нужна? Нужна! Работы пропасть, жена пишеть: дети пухнуть голодныя, а тут война не пущает…
– Зовсим завоивалысь, – поддержал его простуженно хлюпающий носом тщедушный востроносый солдатик в мятой шинели, – зничтожить этту войну трэба, та и тикать до дому.
– Я те сничтожу, рожа твоя поганая!
В траншее, как из-под земли выросший, появился фельдфебель Карманов, прозванный солдатами Поросенком. Рыластый, короткошеий, он быстро обвел всех маленькими светлыми глазками, опушенными белесыми ресничками. Уперся недобрым взглядом в Грекова:
– И ты тута. А ну, геть по местам… – он начал распихивать солдат, щедро раздавая зуботычины. – Базар развели!