Теперь отряд насчитывал около 350 бойцов. Измученные ночным походом, они набивались в избы, в которых уже стояло немало красноармейцев из какой-то авторемонтной части, и сразу же, не раздеваясь, валились спать.

На этот раз даже Лариске было не до песен. Сморило ее моментально, как только девчата улеглись в натопленной избе около печки. Командиры Радцев, Бойченко, комиссар Осташев сидели за столом. Сквозь сон доносился голос Никиты Васильевича Радцева:

— Знаю я эти Сухиничи. Работал там до войны. Тихий был городок. Узел Западной и Рязанско-Уральской железных дорог. Была в этом городке одна достопримечательность. Стояла в главном зале вокзала зеленая кадка, а в ней лысая пальма, к которой какой-то местный «мичуринец» привязал несколько еловых лап. Странный получился гибрид. А вокруг кадки повязан был кумачовый плакат с зажигательной надписью: «Граждане! Будьте культурны и не мусорьте окурков в тропическую растению!» Помню еще холод на вокзале и тропические пальмы и папоротники на замороженных окнах. Было это году в тридцать пятом — с хлебом было туго, но в буфете, помнится, имелись черствые бутерброды, ячменный чай и неопределенного цвета ситро из бутылок с белой фарфоровой пробкой на пружине. Бедный городок и бедный район. Но и его не обошла история. Видал он и орду Батыя, и конницу крымского хана Девлет-Гирея, и ляхов с литовцами. Жил я там у староверов, все стены у них в иконах, книги старопечатные хранились. Мировые ел я у них моченые яблоки, доказывая, что бога нет, нет ни старой, ни новой веры. Но все равно мы иконы наших дедов фашистам на поругание не отдадим…

Радцев расслабил комиссарский пояс со звездой на латунной пряжке, стянул мерзлые валенки.

— Тихий, сонный городок. А ведь и он во время революции в историю вошел. Когда победила в Питере наша революция, пришли сюда три эшелона с белоказаками — спешили в Москву, на помощь, но наши отцы не пустили их дальше, разоружили…