Она жила еще несколько часов, слабея, истекая кровью, вся в штыковых ранах, рубцах и кровоподтеках. Снег вокруг ракиты был изрыт следами вермахтовских сапог, подбитых гвоздями с широкими шляпками. К ней подходила толпами гитлеровская солдатня, пинала полуживое тело. Жизнь еще теплилась в ней, еще билось горячее сердце.

Лариса лежала, умирая, под ракитой, а на дереве, опушенном сверху снегом, возились красногрудки. На ее лицо падали и падали снежинки. Она видела, как вспыхивают, искрятся над нею, словно драгоценные камни, кристаллы снега на ветках ракиты. Кто-то проходил мимо, под чьими-то ногами скрипел снег, но она не могла повернуть голову, скосить глаза. За ветвями ракиты густела синева январского неба.

Мимо шли танки, машины вермахта, меченные черным орлом со свастикой. Где-то гремела стрельба, А красногрудки стряхивали на нее снег.

На ресницах у нее намерзал иней. Уже и моргать трудно. Скоро и вовсе закроет она глаза. Она уже не могла двинуть ни рукой, ни ногой. Раны замерзали, не успев по-настоящему разболеться. Медленно, медленно покидала ее жизнь.

Ее будили люди в черных и сизых шинелях. Они гоготали над ней, снова пинали ее куцыми сапожищами. Она закрывала глаза, не хотела их видеть. Может быть, понимала, как мало осталось у нее времени.

Уходили немцы, снова прилетали красногрудки. Таращили на нее черные блестящие бусинки глаз.

Никто не знает точно, когда перестало биться сердце Ларисы Васильевой. Немцы не подпускали к ней жителей деревни.

Гитлеровцы долго не позволяли жителям деревни похоронить замученную девушку — пусть, мол, валяется, так будет с каждым, кто встанет на нашем пути!

А войска Западного фронта, разведчицей которого была Лариса Васильева, в тот день войны успешно продолжали наступление, шли, преодолевая бешеное сопротивление группы армий «Центр», на Великие Луки, Велиж и Демидов, подходили на смоленской земле к Гжатску…