Иногда я сажусь в джип вместе с одним из медиков, и мы едем в новую клетку. Сам я так и не попал в клетку, где содержались военные преступники, она расположена в дальнем конце лагеря. Я видел ее лишь с расстояния, в последний раз два месяца назад. Слышим крики, как на плацу, и вскоре видим пробегающих строем военнопленных. Охранник говорит, что такова обычная практика в военных тюрьмах США. Заключенных весь день заставляют бегать. Провинившихся наказывают за самые малые провинности очень строго — законы там драконовские. Говорят, что в этой клетке содержат бывших солдат войск СС, которых ждет суд международного трибунала. Неужели это всего лишь слухи? Этих парней перевели туда две недели назад, но что с ними будет дальше, точно неизвестно.

* * *

Я постоянно повторяю себе, что было бы полной бессмыслицей заявить о себе и признаться в службе в рядах СС и попросить перевода в эту клетку. Что толку? Здесь, в госпитальной клетке, я, по крайней мере, могу хоть как-то помочь нашему брату-солдату, как это было в случае с унтерштурмфюрером из моего полка, который попал в лагерь несколько месяцев назад. Его здоровье было в ужасном состоянии, и я смог в качестве первой помощи хотя бы сунуть ему буханку хлеба. По ночам, лежа на койке, я вспоминаю своего друга Генриха и думаю о постигшей его судьбе.

Через несколько дней после того, как нас с ним разлучили, я заметил его с расстояния — он находился в соседней клетке, отделенной от нас колючей проволокой, возле которой расхаживали охранники-чехи. Я до сих пор помню его фигуру, стоящую на некотором отдалении от остальной толпы пленных. Я махал рукой и кричал, пытаясь привлечь его внимание, но он так и не отозвался. Может, не заметил меня, потому что ему в глаза било яркое солнце? Не знаю. С тех пор мне ничего о нем неизвестно.

В тот октябрьский день темнота рано опустилась над лагерем. Ветер утих. Наша палатка полна людей, это мои коллеги из числа больничного персонала.