Алена Максимовна разволновалась — ее встревожили слова сына о неизвестных самолетах.

— Не приведи господь новую беду, — нарушила она молчание. — Хватит с нас гражданской: голодали, холодали, горели…

— А сколько ты, мать, поездила, пока меня раненого отыскала, — повернулся к жене кузнец.

— Ох и поездила… — живо откликнулась хозяйка дома. — И в Петроград с беженцами, и в Уфу с матросским отрядом. Куда только не пробиралась, где только не была! Да еще не одна, с Маней-малюткой.

— Если на нас нападут враги, я в кавалеристы пойду, — сказал шестилетний Толик, отправляя в рот кусок яичницы.

— Кавалерист отыскался! — засмеялась Валя. — Тебя вон ребята в войну играть не принимают: нос не дорос.

Начинался общий разговор, шутки да подтрунивания, до которых были так охочи все Будники. Мать любила эти минуты: ее дети в сборе, здоровы, веселы. Алена Максимовна собралась вставить и свое словцо, пошутить вместе со всеми над младшим сынишкой, взглянула в окно — и осеклась: кто-то бежал к их дому, не разбирая дороги.

— Не иначе беда какая, — прошептала женщина… Стукнула дверная скоба. На пороге хаты вырос запыхавшийся парень.

— Николай Романович, тетка Алена! Война!

Уже несколько дней шла война. Радио в доме кузнеца не было, почта приходила теперь редко, и точных известий о последних событиях никто на заводе знал.

…Июньская ночь черным платком накрыла Рысевщину: лесопильный завод с его постройками, завода склады, растянувшиеся на километр, и молчаливый лес с острыми настороженными шпилями елей.

Все семейство кузнеца и их соседка — тетка Мальвина — стояли во дворе, с тревогой смотрели на север, поеживаясь от ночной прохлады. Далеко над лесом, темном небе вспыхивали и гасли зарницы, скрещивались тоненькие светлые ниточки — лучи прожекторов.

Тихо переговаривались: