— Что же именно? — удивился полковник.

— Многое. Например, электрический стул, суды Линча, гетто и резервации! — Он помолчал и твердо заключил: — Да, и еще многое другое… Простите, пойду взглянуть, как идет ремонт шасси.

Пономаренко ушел, и Патти с негодованием обернулась к Гаррису.

— Вы напрасно затеяли этот разговор, — решительно сказала она. — Вы обидели этого славного парня!

— Не вашего ума дело, Джонсон, — огрызнулся Гаррис.

— Я думаю, что Джонсон права, сэр, — сказал Кент. — А газеты могли и соврать. Они так часто печатают ложь.

— Иной раз нужна и она, Кент!

— Оставьте! Ложь всегда ложь и всегда отвратительна.

Кент чувствовал себя очень плохо. С каждой минутой все больше давала знать о себе рана — он потерял много крови. Внезапно летчик качнулся и упал бы, не поддержи его Патти. Девушка усадила Кента на камень, расстегнула воротник, потерла виски. Вскоре он пришел в себя.

— Не волнуйтесь, — сказал Кент, слабо улыбнувшись. — Ничего страшного… уже прошло.

— Я так перепугалась!…

— Перепугались… Вы любите меня, Патти?

— Не надо сейчас об этом…

— Нет, — сказал Кент, — вы должны ответить. Скоро мы расстанемся. Кто знает, выпадет ли мне снова счастье везти Джорджа Гарриса и его секретаршу Патти Джонсон!… Вы должны дать мне слово, Патти!

— Боже мой, сейчас, Дэвид?

— Да. Вы думаете я не начал бы этого разговора раньше? Но легко сказать — раньше. Конторщик с перспективой стать старшим конторщиком — и все. А теперь я офицер, пилот. Еще год-другой, и у нас будет достаточно денег, чтобы устроить себе гнездо — пусть на первое время. Кроме того, после войны все будет иначе. Так говорил президент. Так пишут газеты… Ну, Патти? Вы молчите. Быть может, у вас есть другой?

Девушка покачала головой.

— Я люблю только вас, Дэвид…

Вернулся Пономаренко. Он сообщил, что дело идет к концу. Машина скоро сможет подняться в воздух.