До 1944 года мне удавалось уклоняться от мобилизации, но весной меня все-таки отправили на службу в Бухарест в пожарные части. С самого начала я был против войны, а теперь чувство ненависти к ней и гитлеровцам еще больше окрепло во мне.

В ту весну война добралась и до Бухареста. Американцы, чьи аэродромы базировались теперь на Юге Европы, начали довольно часто бомбить Бухарест. За одну ночь они разрушали целые улицы и кварталы. После подобных бомбардировок город долгое время горел, вверх взлетали языки пламени. А мы метались по городу, тушили пожары, извлекали из-под руин, из обрушившихся подвалов и укрытий тех, кто остался в живых. В основном это были женщины, дети и ошалевшие от страха старики. Чаще приходилось вытаскивать раздавленные, изуродованные или обожженные трупы. С пожарами и развалинами нам приходилось возиться от ночи до ночи, пока нас не заставала новая бомбардировка. Сначала я до какой-то степени радовался, что, по крайней мере, на время избавился от фронта, но то, что я видел и что приходилось делать, заставляло меня содрогаться от ужаса. Нет, я боялся не пожаров и бомбардировок — я не мог больше видеть мертвых, на которых постоянно приходилось натыкаться.

Из-за бомбардировок нас из города перевели в казармы за заставу Раховы, у перекрестка дорог, ведущих на Александрию и Мэгуреле. Но и здесь мы находились в постоянной готовности, всегда начеку и по первому сигналу вскакивали в машины и мчались туда, где были нужны. Там, в «колонне», как мы называли место своего расположения, мы спрятали все машины в построенные нами же подземные гаражи с низкими потолками, поддерживаемыми толстыми деревянными столбами и балками. Поверх гаражей лежал толстый пласт земли, на котором продолжала расти нетронутая зеленая пшеница и трава. Поблизости среди домиков окраины и под деревьями установили мы свои палатки и жили как в лагере, готовые рвануться куда-нибудь тушить пожар на полной скорости, на ревущих машинах, как только услышим звуки сирены, возвещающие конец бомбардировки.