В больших количествах в вагон вносили подарки: сигареты — в Иокогаме, рыбу — в Одаваре, сосиски — в Нумазу. В каждом случае Ямамото вставал и благодарил руководителей, дружески беседовал со всеми вместе и с каждым в отдельности. Но как только поезд вновь набирал ход и он оставался наедине с адъютантом — не тратил усилий, чтобы рассеять или скрыть депрессию, которая читалась у него на лице. Что-то — будущее ли нации, проблемы семьи или какая-то женщина — занимало его мысли; может быть, все понемногу.

В тот же самый день некая женщина ехала в вагоне первого класса экспресса «Камоме», не привлекая ничьего внимания. Фудзита между тем пишет: «Когда мы отъехали от Токийского вокзала, главнокомандующий выглядел ужасно рассеянным; мне казалось, он чувствует себя одиноким»; но Фудзита не делает на эту женщину никакой ссылки.

В Нагойе в вагон поднялись репортеры газет Осакй в надежде добиться хоть каких-то комментариев от Ямамото, который уже сменил форму на полотняный костюм. Ему задавали вопросы о недавно подписанном Пакте о ненападении между Германией и Советским Союзам — событие это привело к отставке кабинета Хиранумы и назначению новых морского министра и его заместителя — и интересовались, не счел ли он эти меры противоречащими японской этике.

— Мне нечего сказать по вопросам политики, — отвечал Ямамото. — В теории, — многозначительно добавил он, — этика в иностранных делах означает делать то, что считается правильным, обманывая при этом кого-то или нет. В человеческом смысле это прекрасная позиция, но в политическом иногда может быть и ошибочной. На вопрос о развернутой тогда кампании «за новую жизнь», сторонники которой призывали мужчин брить головы, а женщин — отказаться от перманента из-за «серьезности ситуации», он отвечал:

— Какое все это имеет значение? Сам я сколько лет стригусь коротко — так мне удобнее. Но не вижу, какое отношение имеет к какой-то «новой жизни», если кто-то бреет голову или носит длинные волосы.