…Недоразумение узкоглазое, ноги замотаны портянками и впихнуты в кроссовки… весь из себя больной. Рожа даже не переменилась, спит, блядь, с открытыми глазами. Ему похуй, кто вошёл (заходи, кто хочешь — бери, что хочешь)… ни команды «Дежурный по роте, на выход»…
Ни хуя.
Подхожу, смотрю в упор. Боец поднимает на меня глаза и спрашивает:
— Чиво??
Хуярю ему с ноги в грудь, по примеру вскрытия Бурым двери соседей.
В училище драться доводилось, конечно, но вот так мудохать тело бойца пришлось впервые, оно упало с табурета, вскочило и приставило лапу к уху, изображая воинское приветствие. Глазки бегают — чо заорать, не знает!!! но знает, что нужно что-то заорать. Решается, и орёт:
— Фиииишккккаааааааа!!!
Краем глаза улавливаю движение справа. На взлётку высыпает человек десять удивлённых бойцов, которые от такой команды дневального, наверное, охуели ещё больше, чем я.
— Тааак… — смотрю уже на эту кучку я. — В одну шеренгу становииись!! — командую.
Слетели-то с коек, а в армии по распорядку дня тихий час не предусмотрен нихрена. Косяяяяк. Офонарели воины, по ходу, без надзору. Команды понимают хотя бы — это радует, но не очень.
Вяленько встают в шеренгу по стойке «очень вольно». Вопрос о форме одежды не стоит вообще. Вшивники, тапки, кроссовки — ни дать, ни взять — гастарбайтеры, разжившиеся частью добротных армейских шмоток. И ещё одно…они почти мои ровесники. Может, на год помладше. Однако между нами пропасть. Огроменная. Моих знаний и воли, моих четырёх лет в казарме — против их максимум полутора. Когда я мотал партянки, они ещё «запахами» не были… не то что «духами».