Лгать на себя не могу, используя Ваше ко мне отношение и исключительное внимание и заботу. Я за эти дни так исстрадался, что буду рад любому Вашему решению в отношении меня.
Я отнюдь не сомневаюсь, что, если бы я был замешан в чем-либо нехорошем, я был бы прощен после того, как чистосердечно принес бы раскаяние мое Вам, но, повторяю, наговаривать на себя просто не могу.
Прошу простить меня за принесенную Вам заботу. Мне тяжело невероятно!
Потом, через месяц, он написал другое письмо – А. И. Микояну. В апреле 1920 года они вдвоем стояли на бронированной площадке бронепоезда «III Интернационал». Бронепоезд возглавлял колонну атакующих. Они летели вперед, юные, бесстрашные, окрыленные общим порывом во что бы то ни стало выполнить задание командования, еще не зная, чем закончится их атака.
И его рука невольно вывела:
«Дорогой Анастас Иванович!
Обращаюсь к Вам, как к единственному боевому товарищу моему, который лично видел в боевой обстановке мою преданность…
…Убедительно прошу Вас вызвать к себе и выслушать меня. Вся клевета на меня будет опровергнута, и не будет в отношении меня в дальнейшем никаких сомнений.
…Я не виновен.
Как бы там ни было, но вскоре в кабинете наркома обороны К. Е. Ворошилова состоялась встреча пяти: И. В. Сталина, М. Г. Ефремова, К. Е. Ворошилова, А. И. Микояна и следователя НКВД.
Сталин ознакомился со всеми документами пухлой папки, представленной для разбирательства следователем НКВД. Накануне он прочитал заключение партийной комиссии, которая напрочь отвергла обвинения в адрес Ефремова.
Начался разговор.