– Все, мужики, хватит, – заговорил комбат, сплевывая горькие табачные крошки, налипшие на нижнюю губу, – сегодня последний день поиска. До вечера продолжаем маршрут. На ночовке вызываем «вертушки»... Как раненые? – спросил без всякого перехода у Вощанюка.

– В общем-то, неплохо, – ответил капитан, – устали сильно. У Ахмедова и Пшеничного раны плохие, загноились: грязь попала. Медикаментов нет. Сейчас с Шандрой последние бинты израсходовали, да вот еще один Клюеву оставили.

Об инциденте во время боя прапорщик Белов никому не рассказывал. Клюев знал об этом, но после той ночи вел себя замкнуто, старался меньше общаться с солдатами, не требовал большого внимания от Вощанюка. Он был ранен автоматной пулей в мякоть правого предплечья. Рана оказалась «чистой», то есть пуля прошла насквозь, не задев кости. Особой боли не было, и за эти дни рана затянулась тонкой розовой пленочкой, что с удовлетворением отмечал Клюев во время перевязки.

Капитан предложил лейтенанту сделать перевязку, но тот отказался:

– Да ладно, у меня бинт еще чистый: сегодня не кровило.

– Ну хорошо, – Пожарищенский встал. Поднялись и остальные. – Сейчас свертываемся, вернется дозор, и идем сюда! – Он ткнул указательным пальцем на вершину сопки, у подножия которой они только что сидели. – Сейчас нужно поговорить с солдатами, чтобы не шли кучно. Беду чую. – Почему не было второго нападения? Ведь знают же, знают, гады, что у нас потери большие и машин больше нет... Здесь они где-то! Здесь... – убежденно вздохнул комбат. – Клюев, проверьте боекомплект, хотя какой к черту боекомплект!

Офицеры стояли молча. Клюев угрюмо, сосредоточенно смотрел на сопку, а Вощанюк был радостно улыбчив. Это немного раздражало майора, но он понимал состояние Вощанюка и спросил у него: