Я был изнурен крутым, долгим подъемом, но не хотел, чтобы он наконец закончился и можно было бы снять тяжелое снаряжение, лечь на землю, не шевелясь, не думая ни о чем. Я готов был идти по этой горе до тех пор, пока вообще буду в состоянии двигаться. Оборин, в отличие от меня, шел легко, будто поднимался по лестнице в собственную квартиру, пружинисто прыгал с камня на камень. За ним, раскачивая широкими плечами, словно по грудь в воде, поднимался верзила Сафаров с пулеметом в руках. Тонкие, безликие и одинаковые, как оловянные солдатики, братья-близнецы Латкины шли рядышком, будто их локти были склеены, и крутили во все стороны головами. Низкий, сутулый, чем-то внешне напоминающий Оборина москвич Киреев тяжело сопел слева от меня и так внимательно смотрел себе под ноги, словно искал среди камней грибы. Неполная рота растянулась по подъему метров на сто.

Громадное красное солнце лежало на зубчатой верхушке скалы, словно нанизанное на нее, по-прежнему, как и днем, излучая доменный жар. Но от резких, контрастных теней уже струилась сырая прохлада — значит, наступал вечер.

— Привал, — сказал Оборин.

Я сделал еще несколько шагов, поднимаясь к Оборину на узкий гранитный выступ, и, сдерживая себя, медленно сел рядом с ним.

Маленький гарнизон, казалось, лежал прямо под подошвами моих ботинок. Зеленое пятнышко озера, белые кубики переодевалок кемпинга, серая полоска шоссе напоминали мультипликационную декорацию. Еще были различимы и люди. Правда, разобрать, кто есть кто, с такой высоты было невозможно, но наверняка за ротой сейчас следили и угрюмый часовой у шлагбаума, и лейтенант Железко, которому Оборин приказал все время быть на связи.

— Паша, — спросил я, всматриваясь в далекую горную гряду. — Отсюда видна Черная Щель?

Оборин покачал головой, встал, повернулся лицом к вершине и, рисуя в воздухе воображаемую черту, сказал:

— Если выйти к тому красному хребту, то по нему часа за два можно добраться к Черной Щели. Мы туда ходим на блокирование.