— Детский сад! — прогремел он, шумно сел за стол, закурил, расплющив зубами фильтр сигареты. — Достаточно было взять в рейс любого сержанта! Максимов, это же так просто!

— Все сержанты были на сопровождении, — осторожно возразил прапорщик, но майор не стал его слушать.

— Довольно! Хватит рассказывать мне сказки! — Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уже тише добавил: — Зла на вас не хватает…

Прапорщик, не рискуя снова вызвать гнев майора, молчал, покусывая кончики реденьких рыжих усов. Петровский, глядя сквозь меня, угрюмо произнес:

— Три дня нет выстрелов, и уже готовы в одних трусах по горам ползать… О-ох, тошно!

Он швырнул окурок в пустую консервную банку и стал массировать ладонями свою багровую крепкую шею.

Прапорщик тенью приблизился к майору и положил на стол чьи-то документы.

— Что это?

— Колчанский, Волков и Саетгораев, — одними губами ответил прапорщик.

— Вот, — мрачно сказал майор, близко-близко разглядывая фотографию на одном из военных билетов. — Вот к чему приводит наша доверчивость… Начинка для гроба!..

Прапорщик, опустив голову, молчал. Петровский сложил документы на краю стола и наконец обратил на меня внимание.

— А это кто у нас такой?

Я представился.

— Ясно, — ответил Петровский и с тоской посмотрел на мои запыленные ботинки. — Тоже хочешь стать героем? Станешь…

Минуты две он стоял ко мне спиной, о чем-то думал, глядя в грязное окошко.

Потом повернулся, стал ходить туда-сюда, массируя шею.

— Ты меняешь Оборина, третья рота. Наша, так сказать, «курортная зона»… Да, время летит, успевай только встречать и провожать. Вся жизнь так, наверное, пройдет: привет-прощай. — Он замер и целую минуту молча смотрел в одну точку. — Да, вся жизнь так может пройти… Эх, Оборин, Оборин! Жаль…