Жорж первый нарушил молчание.

- Остроумно! - протянул он в нос.

Ниночка покачала своей красивой головкой, глядя на груду черепков, и произнесла значительно:

- Любимая мамина японская ваза.

- Ну так что же! - прикрикнул на нее старший брат. - А кто виноват?

- Не я только! - выпалил Толя.

- И не я! - поспешила не отстать от него Ниночка.

- Так я, по-вашему, что ли? Остроумно! - обиделся гимназист.

- Не ты, а Мокрица! - выкрикнула Ниночка.

- Конечно, Мокрица! - подтвердил и Толя.

- Мокрица и есть. Надо пожаловаться мамзельке. Зовите сюда вашу Баварию Ивановну - то бишь Матильду Францевну. Ну, чего рты разинули! - командовал Жорж младшим детям. - Не понимаю только, чего она смотрит за вами!

И, пожав плечами, он с видом взрослого человека заходил по зале.

Ниночка и Толя скрылись в одну минуту и тотчас же снова появились в гостиной, таща за собою Матильду Францевну, ту самую клетчатую даму, которая встретила меня на вокзале.

- Что за шум? Что за шкандаль? - спрашивала она, глядя на всех нас строгими вопрошающими глазами.

Тогда дети, окружив ее, стали рассказывать хором, как все случилось. Если б я не была так убита горем в эту минуту, то невольно удивилась бы тому избытку лжи, которая сквозила в каждой фразе маленьких Икониных.

Но я ничего не слышала и не хотела слышать. Я стояла у окна, смотрела на небо, на серое петербургское небо, и думала: "Там, наверху, моя мамочка. Она смотрит на меня и видит все. Вероятно, она недовольна мною. Вероятно, ей тяжело видеть, как нехорошо поступила сейчас ее Леночка... Мамочка, милая, - шептало мое сильно бьющееся сердце, - разве я виновата, что они такие злые, такие нехорошие задиры?"

- Ты глухая или нет! - внезапно раздался за мною резкий окрик, и цепкие пальцы клетчатой дамы впились мне в плечо. - Ты ведешь себя как настоящая разбойница. Уже на вокзале подставила мне ножку...