После окончания факультете Спецназа Миша служил на Дальнем Востоке. Однажды позвонил: «Папа, я уезжаю в Чечню. Только, пожалуйста, ничего не предпринимай».

«Хотя я бы не стал никуда звонить, — говорил Василий Васильевич в одном из интервью вскоре после трагедии. — Я понимаю, что, если я его не отпущу в Чечню, это плохо скажется на дальнейшей судьбе Миши, понимал, как к нему Чечни было элементарно: командир бригады на Дальнем Востоке — мой бывший подчинённый. Да и в ГРУ достаточно людей… Жена тоже всё понимала и не отговаривала сына. Она ведь всю жизнь со мной была во всех передрягах. Кроме Афганистана, конечно…

Миша попал в Чечню 18 января 1995 года, а погиб на следующий день… 20-го утром мне об этом сообщили. А я в это время в госпитале лежал, у меня было двустороннее воспаление лёгких. Даже когда было прощание с сыном в госпитале Бурденко, меня выпустили на час. Я ещё после этого полтора месяца там пролежал.

Тяжело, очень тяжело… Как именно погиб Миша, что там произошло, я не знаю».

У смерти причины разные, но результат один — беспощадный, необратимый. Хотя Миша был дважды женат, но детей не оставил. И снова фамилия Колесник, о чём так трогательно заботился незабываемый Семён Гордеевич, осталась без мужского продолжения.

Такое вот шекспировское драматическое напряжение переживала эта семья. Работая над материалами Книги Памяти о спецназовцах, погибших в Афганистане и Чечне, я много раз сталкивался с родительским отчаянием: «Зачем, зачем я отпустил (а) его на эту проклятую, никому не нужную войну? Надо было пойти на всё, но не пускать!».

Драматизм родительского отчаяния Колесников был сильнее, чем у тех, кому надо было «идти на всё».