— Хочешь, завтра цеппелинов наварю?

Юргис пожал плечами.

— В моем положении не приходится выбирать.

— Зачем ты так? Не надо себя унижать.

— Не я себя унижаю. Меня унизили, — и вдруг в сердцах выпалил: — Говорил же родителям, что надо убираться в Германию!

Она не поняла.

— Уехать? Разве советы выпускали?

— Тех, у кого в роду есть немцы, выпускали.

— А разве… разве ты не литовец, то есть не совсем литовец?

— Литовец я, литовец. Это мать вспомнила, что какая-то ее прабабка была немкой. Значит, мы могли уехать. Так нет, отец заупрямился: «Я человек, а не перелетная птица и останусь со своим народом». Остался. И что? Любезный народ защитил его? Руками таких, как Альгис, отправил к белым медведям.

Он умолк. Гражина была этим довольна — разговор только еще больше расстраивает и раздражает его.

Но раздражение не проходило. Оно снова прорвалось, когда она принялась стелить ему постель.

— Не надо мне уступать свое место. Непрошеному гостю и сундука довольно.

— Ты не гость, — только сказав это, подумала: а кто он? Но Юргис уже стащил с дивана одеяло, подушку, простыню и понес их в кухню. Закрыл за собою дверь.

Гражине опять стало жалко его. Но как ему помочь? Она сидела, уставившись на пустую материнскую кровать, на голую тумбочку, еще недавно уставленную пузырьками с лекарствами. Наконец, почувствовав, что засыпает, легла.

Спала, кажется, совсем недолго, внезапно почувствовав, что Юргис ложится рядом!

Она быстро села.

— Я лягу на сундуке… Мне там удобно… Я привыкла…

Но он потянул ее к себе.

— Лежи. Не съем я тебя.

Она пододвинулась к самой стене, хотела вжаться в нее. Но все равно Юргис был совсем близко, касался ее.

— Пусти, пожалуйста!