От командиров групп, таких, как Хомутов (а таких у Винокурова было немало), он требовал почти невозможного — подбирать людей так, чтобы на каждого можно было положиться как на себя самого. И если замечал в ком-то слабину, то становился неумолимым. А главное — он знал раз в пять больше, чем любой из лейтенантов и капитанов, не говоря уже о сержантах и красноармейцах. Иными словами, и в нём самом (в личных его качествах) не было ничего среднего — в глазах его десантников, по крайней мере…

“Этого за мной не замечал, — думал Хомутов. — А сам разговорился, как лектор. Этого я тоже раньше за тобой, товарищ полковник, не замечал. Только ты мне нотации можешь читать, а я тебе — нет…”

Винокуров держал уже трубку другого телефона и что-то отмечал в потрепанной записной книжке, с которой никогда не расставался. Никто не знал, что именно было в книжке, но называли её “псалтырем”, “поминальником”, “чертовой бухгалтерией”. И не один командир-десантник заливался холодным потом, когда полковник вытаскивал “поминальник” и называл его фамилию.

— Твоя группа готовится больше месяца, так? А это во время войны срок немалый. Вначале у тебя было пятнадцать человек, а осталось шесть.

— Теперь пять…

— Считай, что шесть. Радистов мало, можно сказать — вовсе нет, а для тебя нашли. Утром прибудет.

— Каков ещё окажется этот радист…

— Чувства твои понятны, лейтенант. Однако не годится и в этом случае предвзято относиться к тому человеку, который должен заменить погибшего… Фамилия радиста — Нович, зовут — Евгений, по званию — сержант. Радист первого класса.

— А прыгал он или только в кино парашют видел?

— Сообщили, что имеет опыт. Разберешься сам. И потренируешь малость, если потребуется. Но времени осталось дней пять, от силы неделя. А теперь вернемся к нашему разговору о “дороге жизни”. Ты понял, что тебе предстоит делать?