Однажды Феодориди, застав в рубке Голицына одного, повел такую речь:

— Слушай, Дима, а почему бы тебе не стать офицером?! «Верхнее» образование у тебя уже есть… Досдашь экстерном за ВВМУЗ,

Дмитрий на минуту представил себе, как обладатель такого блестящего титула появляется в сухопутной Москве в квартире Ксении… Разумеется, это звучит ничуть не хуже, чем «водитель лунохода». А пожалуй, даже и лучше… Голицын тут же отогнал тщеславные мысли, как совершенно мальчишеские. Но слова лейтенанта не упали в песок. По ночам, наблюдая из своей спальной «шхеры» беспокойную тень Абатурова в приоткрытой каюте, Дмитрий все чаще пытался подыскать такую московскую профессию, которая могла бы затмить ореол этих обжигающих слов — «командир подводной лодки». Искал и не находил…

Он прекрасно понимал, какая пропасть лежит между ним, «мичманом-любителем», как зовет его Белохатко, и подводником-профессионалом, командиром сложнейшего корабля; сколько дерзостной решимости надо ощутить в себе, чтобы сказать: «Это мое! Это на всю жизнь!»

Но ведь если представить себе эту цель как горную вершину, то ведь он не из низины на нее взирает; пусть невысоко, но все же поднялся Голицын на некий выступ, на первый карниз; ведь вступил он уже на этот головоломнейший путь. Надо, как альпинисты, промерить стенку глазами, наметить опорные точки, рассчитать силы, крючья, метры… И пошел!

«Мы рубим ступени! Ни шагу назад!»

В последний день осени подводная лодка вошла в один из тех районов, что разделяют среди моряков печальную славу Бермудского треугольника. Суеверный и падкий до всяких таинственных историй механик помянул Бермуды за вечерним чаем, и командир против обыкновения не только его не высмеял, но и предупредил всех офицеров, а затем по трансляции весь экипаж о том, что лодка входит в зону сильных вихревых течений и потому на боевых постах необходимо удвоить бдительность.