— …Жив?!

Голицын едва расслышал сквозь залитые уши голос боцмана:

— Чего затих?!

— Порядок… Нормально… — отплевывался Дмитрий, все еще надеясь обойтись без помощи Белохатко.

— Мать честная! — ахнул боцман, выглянув из лаза. — Транспорт идет… На пересечку курса!

Острым глазом сигнальщика он выловил среди темных взгорбин неспокойного моря зелено-красные искринки ходовых огней. Едва боцман крикнул, а Голицын услышал, как мысли у них, точно спаренные шутихи, понеслись по одному и тому же кругу: вот транспорт засекает подводную лодку, вот вызывает патрульные самолеты. Оба представили себе лицо Абатурова, искаженное гримасой тоскливого отчаяния.

— Шевелись живее! — застонал Белохатко.

Голицын яростно рванулся… От тщетного и резкого усилия свело судорогой локти.

— Не могу я, Андрей Иваныч! — прохрипел акустик, даже не удивившись, что впервые в жизни назвал боцмана по имени-отчеству. — Руки зажало…

Белохатко сунулся было под настил, но самое просторное место уже занимало голицынское тело. Рядом оставался промежуток, в который бы не влезла и кошка… Боцман рванул с плеч резиновую рубаху, сбросил китель, аварийный свитер… Он сгреб с привода носовых рулей пригоршню тавота, растер по голой груди жирную мазь и, выдохнув почти весь воздух, втиснул щуплое тело под стальные листы. Как он там прополз к трубопроводу, одному богу известно… Нащупав голицынские руки, смазал их остатками тавота.

— Кости-то целы?

— Кажется…

— Тогда рви!!

И обожгло, ошпарило, будто руки выскочили не из-под трубы, а из костра.