Проверив охранение, Сергей вернулся, забрался в дневку и, улегшись на коврик, укрылся спальником. В состоянии легкой дремы он лежал и слушал, как захрустел армейским хлебцем дежуривший свою смену радист, как где-то далеко трещал пулемет, а когда обнаглевшая до безобразия мышь, прошуршав в траве, попыталась пробраться в фадеевский рюкзак, пришлось подниматься на локтях и злобно шикать. Когда же он улегся вновь, где-то вдалеке ухнул филин, хоркнул выходящий на ночную кормежку кабан, тявкнула одинокая лисица, заскрипел надломленным стволом старый бук, в глубине ветвей промелькнула летучая мышь. Прошелестел в ветвях легкий порыв случайно залетевшего в чащу ветра. И вновь все стихло. Сергей открыл глаза. В лунном свете, проникавшем сквозь пленку, было видно спокойное лицо ровно дышавшего командира. Слегка позавидовав ему, Ефимов отвернулся и, поуютнее завернувшись в свой спальник, тоже, уже в который раз, попытался уснуть.
А утро наступило внезапно. Только что еще было сумеречно, и вдруг взлетевшее над хребтом солнце расстелило золото своих лучей по слегка влажным от ночного дождя листьям и траве, пробежалось по лицам и фигурам прячущихся в лесу людей, разбудило дремавшую на дереве птаху и заставило зажмуриться только что открывшего глаза прапорщика. День вступил в свои права, и пока еще никто не знал, что он кому готовил.