— Что с вами, Митрофан Петрович? На вас лица нет…

— Здравствуйте… — Он вяло пожал руки коллег. — Посмотрел — и сердце так сжало, что хоть на асфальт ложись…

Крупную, в синих узлах вен руку Самарин прижал к груди, как будто этим можно было успокоить сердце. Глубоко вздохнув, добавил:

— Слава богу, что вас встретил. Вы же не уедете без них? Что-то делать надо, а что — ума не приложу.

— Шли бы вы, Митрофан Петрович, домой. Право же, отлежитесь денек-другой, — тепло говорил Самсонов. — А мы? Куда же мы от раненых!

Самарин ушел, а Самсонов и другие врачи остались — помогали раненым, давали советы, мучительно раздумывали, как спасти людей, но не находили того верного средства, которое могло бы отвратить беду.

В это время появился на вокзале Ковшов. Увидел раненых, послушал стоны и крики, вспомнил возмущение тех солдат, что встретил на дороге: было им чем возмущаться!

Присматриваясь к сосредоточенной работе женщин, Ковшов мысленно отметил: «Делают то, что надо делать неотложно. А что дальше? Что завтра?» Это уж ему решать. Теперь он в ответе за всех беспомощных, страждущих людей. Группа врачей двигалась по перрону ему навстречу.

— Петр Федорович, какими судьбами? — спросил Самсонов. — Я слышал, что вы уехали.

— Вот, вернулся. А судьбу вы видите. — Он широким жестом показал на станцию. — Наша общая судьба.

Узнав, куда и зачем уносят раненых, Ковшов спросил:

— Сколько раненых осталось в городе?

Отозвался Чеботарев:

— Было в госпиталях более тридцати тысяч. В последние дни эвакуация шла интенсивно. Здесь два эшелона, третий на товарной. Из госпиталей забрали не всех…

— Да-а, — протянул Ковшов. — Что ж, которые остались — все наши. Правильно решили убрать их со станции. Из театра, после того как вынесем из вагонов всех, тоже надо убирать. При любых условиях нужно лечить.

— Уже начали перевязки, — сказала Лидия Григорьевна.