— Что, гад, бежать задумал? — услышал он сквозь звон в ушах чей-то злой голос и медленно повернул голову. Рядом с ним стоял, пошатываясь, старший. Лицо его было залито кровью. — Вперед, гнида, и без глупостей! Пристрелю, как собаку, при попытке к побе…

Новый свист не дал ему договорить.

— Ложись! — заорал Крутицын, бросаясь на дорогу. В следующее мгновение она содрогнулась от взрыва, и комья земли вперемешку с кусками асфальта щедро осыпали счетовода с ног до головы. Сквозь грохот Крутицыну послышался крик, а потом он увидел перед собой подметки чекистских сапог. «Хорошие сапоги, новые: каблуки еще даже не сточены», — подумалось почему-то ему. Сапоги дернулись, загребли мысками по дороге и замерли.

А вокруг уже был сущий ад. Крутицын, прикрывая руками голову, боялся даже пошевелиться. Сколько это длилось по времени, он не знал — казалось, что целую вечность, — но когда обстрел кончился, стало уже светать. Чекист больше не шевелился и ногами не загребал. «Готов, наверное», — равнодушно подумал бывший поручик и привстал, прикидывая, в какую сторону лучше бежать.

Старший вдруг судорожно со свистом заглотнул воздух и застонал. «Живой все-таки, — удивился Крутицын. — Значит, придется тащить до больницы».

Еще не зная, зачем он это делает, хотя рассудок подсказывал бросить все и уходить, пока не поздно, Сергей Евграфович, предварительно подобрав и сунув в карман тужурки наган, подхватил раненого под мышки и потащил к обочине.

— Вот ведь ирония-то судьбы, товарищ чекист. Вы меня, значит, арестовали, а я вас сейчас еще тащить должен! Эх, молчите теперь? Молчите…

— Мама! — ясно и как-то по-детски отозвался вдруг тот. Из-под полуприкрытых век его выкатилась слезинка и побежала по черной от запекшейся крови щеке.