Три тени, не обращая внимания на захлебывающегося в бессильной злобе пса, открыли калитку и стремительно проследовали к дому. Лай Каррубо и требовательный стук в дверь разбудили хозяев.

— Кажется, это за мной, Машенька, — сказал Крутицын жене, быстро вставая с постели.

Предъявив ордер на арест счетовода, гости тут же обыскали дом. Они перевернули все вверх дном, опрокинули этажерку с книгами и побили посуду, но ничего опасного или, на худой конец, предосудительного не нашли. «Тертый калач, — подумал старший энкэвэдэшник, неприязненно глядя на уже одевшегося Крутицына, — но ничего, мы и не таких раскалывали». В городе, в толстостенном пуленепробиваемом сейфе, что стоял в углу его унылого кабинета, уже лежала серая пронумерованная папочка, в которой были аккуратно подшиты записки или, как их еще называли «сигналы», написанные размашистым корявым почерком…

Старший зловеще и со значением сощурился в лицо счетовода и быстро кивнул сопровождающим. Те тут же оторвали Сергея Евграфовича от зашедшейся в плаче жены и вывели во двор… Пес, увидев Крутицына, поджал хвост и заскулил обреченно и жалобно: мол, прости хозяин, кабы не цепь…

— Прощай, Каррубо, — ласково сказал ему счетовод. — Береги хозяйку.

— В город, — коротко приказал шоферу старший и глянул на свои командирские часы. Светящиеся стрелки показывали ровно половину третьего. Мотор, надсадно заурчал, затрясся и, наконец, сорвал с места раздолбанную плохими дорогами и обращением «эмку»…

Ехали молча. Крутицын думал о жене. Его ладони еще хранили тепло ее плеч, мягкость растрепанных со сна волос, и он на мгновение позволил себе маленькую слабость: закрыть лицо руками. В том, что его расстреляют, он нисколько не сомневался. Бывший поручик всегда ждал этого, и страх, который сидел где-то в глубине его сердца, стал привычным, как утренняя изжога. Даже удивительно, что за ним пришли лишь сейчас.