Сердце у Шульгина болезненно сжалось. Словно огненные бичи невидимых пуль рвали его самого. Он понял, что вертолетному экипажу ведущего вертолета крепко досталось от первых очередей зенитного пулемета. Ведущий вертолет был неуправляем.

Он летел прямо на скалы, навстречу жалящим его огненным осам, увлекая в гибельную пропасть десять лучших солдат шульгинской группы.

Этих солдат-добровольцев лучшей рейдовой роты файзабадского полка Шульгин отбирал сам, и отвечал за них лично, как и за тех, которые сейчас прижались к переборкам за его спиной.

И сейчас десять отличных парней неотвратимо погибали на его глазах.

Они неслись навстречу неумолимой смерти, и никто не мог уже подать им руки в эту смертельную минуту. Шульгин вдруг вспомнил, как оторвался трап этого вертолета из его собственных рук всего двадцать минут назад под криком отчаянной Елены, и сердце его заныло в какой-то неизбывной тоске.

Борт летел, объятый черным дымом.

Скорее даже не летел, а стремительно падал.

Проваливался в ямы, клевал носом, судорожно вздрагивал…

И своей неизбежной гибелью все равно продолжал спасать своего ведомого.

Шульгин заметил, что их вертолет закрывается плотной дымной завесой, стелющейся за горящим вертолетом, от прицельного огня душманского ДэШэКа, время от времени выныривая из дыма для того, чтобы дать залп НУРСов, и залить горы свинцом носового пулемета. Сбитый ведущий не давал душманам расправиться со вторым экипажем. Погибая, он распустил большой черный шлейф, заботливо накрывая им живых своих братьев. Сквозь сизые клочья дыма из шульгинского иллюминатора было видно, как стремительно налетает земля, комковатая, рыжая, исполосованная темными бороздами.

— Пашня, — пронеслось в голове у Андрея. — Это наш последний шанс — шлепнуться в мягкую грязь, а не на камни. На камнях всех побьет в кровавое месиво. Господи, только бы упасть на пашню…