Кое-где виднелись и вовсе неприличные словечки, легкомысленно бежавшие по суровой простоте ленинских кепочек.

По толстокожим буквам помидорного цвета — «РЕШЕНИЯ ХХV СЪЕЗДА — В ЖИЗНЬ!» — бежала простенькая будничная мысль:

А на пейзаже среди цветов и бабочек, с частоколом дымящих труб на горизонте, олицетворяющих союз природы и советской промышленности, только что появилась новая надпись:

Шульгин, только что намусоливший эту фразу, бросил ручку.

— Не получается из войны балета, — он натянул на плечи горную ветровку с капюшоном. — Что это за война, скажите пожалуйста! Бег в мешках!

Сдавленно взвизгнули лямки вещмешка, стянутые в узел.

— Ну, что это? — развел руками Шульгин. — Мы навьючены до отказа, по тридцать-сорок килограмм валим на плечи, а противник в одной рубашке до пят навыпуск. Он же, зараза, с одной пачкой патрон порхает вокруг нас. А мы броненосцы какие-то против этих козлов горных. И в чем толк — ноль…

Офицеры надели брюки, стянутые резинками на коленях и щиколотках. Нырнули в зеленую чешую бронежилетов. Набросили плащ-накидки. Сверху радиостанции. И венец всему — потрепанные русские ушанки со сваленным серым мехом. Фигуры потеряли изящество, огрубели, будто сработанные топором.

— Грациозен, как снежная баба, — Шульгин шагнул пару раз ватной походкой, неуклюже махнул рукой. — И вообще… Чувствую себя бабочкой, наколотой на булавку.

Ничто уже не задерживало офицеров в разоренной комнатке. Они в последний раз проверили снаряжение, уложили карты, достали по сигарете, размяли тонкие тугие тельца. Тоскливо повисла в воздухе газовая кисея дыма. Офицеры встали и вышли. Пухлый розовый палец с плаката ткнул их в спину: