Одним из последних выпрыгнул из вагона польский еврей Захарий Янковский. Возясь с застрявшим чемоданом, он получил от одного из эсэсовцев удар прикладом по руке.

— Еврейская свинья проклятая!

Янковскому удалось поймать чемодан, который разъяренный эсэсовец швырнул ему вслед.

— Верно, у тебя там ворованные брильянты, свинья!

Янковский поволок за собой чемодан и нырнул с ним под защиту толпы.

Эсэсовцы забрались в вагоны и прикладами выталкивали тех, кто еще там находился. Больных и обессилевших они сбрасывали вниз, как мешки. Остались только мертвые, которых во время долгого переезда складывали в углу, с трудом находя место для этой цели. Один из трупов полусидел и ухмылялся.

Почти в каждом бараке была географическая карта, приклеенная к стене или к конторке старосты, обычно — опытного, многолетнего заключенного. Эти карты были вырезаны из газет еще тогда, когда фашистские войска маршировали через Минск, Смоленск, Вязьму на Москву и позже — через Одессу и Ростов на Сталинград.

Блокфюреры, злобные эсэсовцы, любители рукоприкладства, не возражали против появления карт, и даже иногда, когда были в хорошем настроении, а кругом гремели победные фанфары, они тщеславно постукивали пальцем по русским городам.

«Ну, где ваша Красная Армия?»

Это было давно.

Теперь они старались не замечать этих карт. Не видели они и черточек, проведенных на картах заключенными. Толстых и тонких, синих, красных и черных.

Захватанные тысячью пальцев, названия прежних мест боев расплылись на тонкой газетной бумаге и превратились в черные пятна грязи. Гомель, Киев, Харьков…

Но кто сейчас интересовался ими?

Теперь дело шло о Кюстрине, Штеттине, Грауденце, о Дюссельдорфе и Кельне.