Янковский поднялся, пошатываясь.

Большинство уже разделись донага. Жалкие фигуры вылупились из рваных обносков и, дрожа под холодным мелким дождем, стояли перед парикмахерами. А те машинками обривали им все волосы с головы и тела.

Янковский пытался здоровой рукой снять с себя убогую одежду. Поляк из охраны помог ему.

Тем временем двое заключенных бродили среди толпы и ворошили снятые вещи. Иногда они брали в руки и осматривали какой-нибудь мешок или узел. Янковский испугался.

— Что они ищут?

Заключенный из охраны обернулся в сторону тех двоих и добродушно рассмеялся.

— Это Гефель и Пиппиг из вещевой камеры.

Он успокоительно махнул рукой.

— Здесь у тебя ничего не стибрят. Иди, брат, обрейся! Осторожно ступая босыми ногами по острому щебню, Янковский подошел к парикмахерам.

Перед входом в баню шарфюрер снова создал толкотню, криками загоняя новичков в большой деревянный чан.

Пять-шесть человек одновременно должны были погружаться в дурно пахнувший от долгого употребления щелочной дезинфекционный раствор.

— Эй вы там, вонючее зверье! Окунайтесь с башкой.

Толстой дубинкой он размахивал над бритыми головами, которые мгновенно исчезали в жиже.

— Этот опять нализался! — чуть слышно бросил маленький, немного кривоногий Пиппиг, бывший наборщик из Дрездена.

Гефель не обратил внимания на его слова. Он наткнулся на чемодан Янковского.

— Чего только они не притащат с собой!..

Когда Пиппиг нагнулся над чемоданом, к ним, спотыкаясь, поспешил Янковский. Его лицо то краснело, то бледнело от страха. Он что-то тараторил. Но они не понимали поляка.

— Кто ты? — спросил Гефель. — Имя, имя!

Это поляк, по-видимому, понял.

— Янковский, Захарий, Варшава.

— Чемодан твой?

— Так, так.

— Что у тебя там?

Янковский без конца говорил, размахивал руками и протягивал их над чемоданом, словно защищая его.