— Три тысячи было… — тихо ответил Янковский.

По лицу его промелькнула робкая улыбка. Он хотел сказать еще что-то. Его тянуло поделиться с кем-нибудь в этом чужом лагере тайной своего чемодана, но в эту минуту шарфюрер приказал закрыть души и погнал в баню новую партию.

Янковский, пошатываясь, вышел на дождь и холод.

Чемодан исчез!

Гефель, поджидавший поляка, быстро закрыл ему рот рукой и прошептал:

— Молчи! Все в порядке!

Янковский понял, что должен вести себя тихо. Он уставился на немца. Тот заторопил его:

— Забирай свою рухлядь и проваливай!

Гефель бросил Янковскому на руки вещи и нетерпеливо втолкнул его в ряды тех, кто после бани должен был отправляться в вещевую камеру, чтобы сдать свои грязные тряпки в обмен на чистые.

Янковский засыпал немца словами. Тот не понял поляка, но почувствовал, что за этим словоизвержением скрывается глубокая тревога, и успокоительно похлопал его по спине.

— Да-да-да! Ладно! Иди себе, иди!

Втиснутому в шеренгу Янковскому оставалось только идти к вещевой камере.

— Ничего худо? Совсем нет худо?

Гефель только махнул рукой.

— Ничего худого, совсем ничего худого…

Как осчастливленный подарком юноша, спешил Пиппиг по лестнице в вещевую камеру.

В этот поздний час в длинной кладовой, где висели тысячи мешков с одеждой, уже не было никого из вещевой команды. Только пожилой Август Розе стоял у длинного, перегораживавшего помещение стола и разбирался в каких-то бумагах.

Он удивленно взглянул на крадущегося Пиппига.

— Что это ты тащишь?

Пиппиг только рукой махнул.

— Где Цвейлинг?

Розе большим пальцем указал на комнату гауптшарфюрера.

— Посторожи! — торопливо бросил Пиппиг и проворно шмыгнул в глубину темноватого склада.

Розе посмотрел ему вслед, а затем стал наблюдать за гауптшарфюрером, который был виден через застекленную перегородку.