Я приказал обер-лейтенанту построиться. Тот их построил в две шеренги. Мы обошли строй. Смотрим, у них три пулемета. Один мой партизан – за пулемет. Немец оттолкнул его, пулемет держит крепко, не отдает. Я – к обер-лейтенанту. У него, смотрю, скулы задвигались, побледнел весь. Но автомат с плеча снял, положил его перед собой на землю. Вытаскивает из-за пояса ручную гранату, тоже кладет рядом. Тишина. Тогда он, не поворачиваясь к остальным, сказал что-то. И начали складывать оружие остальные.

Наши оружие разобрали – и опять ко мне: «Товарищ лейтенант, а можно товарообмен произвести?» А я вспомнил, как они нас, пленных, обдирали. Давайте, говорю, только до подштанников не раздевать.

Повели мы их. И в лесу наткнулись на соседний отряд. Те, не разобравшись: «Немцы!» – и открыли огонь. Двоих пленных – наповал. И ранили одного нашего. «Стой! Свои!» Насилу разобрались. Мы ведь – во всем немецком! И оружие немецкое! Я докладываю: «Пленных веду!» – «Каких пленных?» – «Немцев пленных! Что, не видите разве?» Те смотрят с недоумением.

А правда, в плен немцев мы никогда не брали.

– 22 июня 1941 года мы, деревенская ребятня, драли лыко в лесу. Лес был государственный, за Образцовкой, и мы обычно вели себя в нем тихо. Лесников боялись. А тут что-то раздурились. Кричали, баловались. А лыко драли на лапти. Надрали. Кто по три пука, кто поменьше. Пошли домой. И вдруг навстречу – Фрол Леонтьевич, батька мой. Лесник. И говорит: «Ух вы! Раскричались… Что шумите! Война началась!» – «Как война?! С кем?» – «С германцем».

Мы сперва притихли. А потом даже обрадовались: повоюем!

В октябре 1941 года нашу местность оккупировали. Сперва пережили бомбежку. Бомбежка – это… Когда уже и воевал, к бомбежке привыкнуть не мог.

После оккупации – а немец у нас простоял почти два года – меня и моих друзей почти всех мобилизовали. И батьку моего тоже. Стариков – сразу на фронт. А нас – в запасной полк.