Утром все были в лагере. Я должен связаться с Большой землей.

Агеев и Колтунов разбрасывают антенны. Колтунов старается забросить конец провода повыше, но тот под тяжестью изоляторов соскальзывает с верхних веток.

— Не надо, Ефим, пусть лежит на кустах, — остановил я Колтунова, закончив шифровку телеграммы.

— Антенна всего на метр от земли? — удивленно взглянул на меня Озолс.

За меня ответил Зубровин:

— Нас всегда слышали, когда антенны разбросаны были низко. Это уже испытано.

Я присел к аппарату и сделал вызов — первый вызов после приземления.

Агеев отошел шагов на двадцать, снял кепку и, нахмурив брови, застыл. Он слушал.

Среди хаоса звуков, носящихся в эфире, различаю ответный сигнал.

— Все в порядке! — говорю я, успокаивая товарищей.

Около получаса я передавал сообщение о переброске из-под Тукумса в сторону Кулдыги трехсот машин с солдатами, данные, полученные от «языка», указал наше местонахождение, сказал о том, что Аустры нет с нами. Потом запаковал радиостанцию и спрятал ее под корнями огромной сосны, старательно замаскировав мхом.

На том месте, где я работал, Агеев подобрал: обрывки бумаги, нитку от парашютной стропы, — все это он сжег. Агеев следил за порядком всюду, но особенно в лагере, где мы проживали, и на «наблюдательных пунктах». Так и должно быть. От него часто доставалось Колтунову за то, что тот забывал прятать окурки.