— У нас, друзья, особый Новый год. Мы его встречаем народогвардейцами. Военный Совет «Народной Гвардии имени Ивана Франко» поручил принять от вас присягу.
И начал читать текст…
— За сожжённые города и села, за смерть наших детей, — вторил ему Юрий Мошкола, — за издевательство и насилие над нашим народом клянусь мстить врагу жестоко, беспощадно и неустанно… Кровь за кровь, смерть за смерть!
— Я клянусь, — твёрдо выговаривал каждое слово Янош Фодор, — что лучше умру в бою с врагом, чем смирюсь с тем, чтобы моих братьев и сестёр кровавый фашизм гнал в жестокое рабство…
— Я клянусь, — повторял с друзьями Иштван Шипош, — всеми средствами помогать Красной Армии уничтожать бешеных гитлеровских собак, не жалея крови и своей жизни!..
Потом будут принимать священную клятву на квартире Дацюка и другие разведчики. Будут на деле доказывать верность этой клятве…
* * *Карабкается вверх улица Зелёная. В конце её, у самого отвеса, грузно уселся серый многоэтажный дом. Он спал в эту глубокую ночь. А в квартире, обращённой окнами к холмам, бодрствовали двое. Открыли дверцу духовки, и внутри осветилась шкала вмонтированного радиоприёмника. Один из двоих ловил нужную волну. Раздался знакомый размеренно-спокойный голос диктора. В этот час передавались материалы для областных и городских газет, выходивших на Большой земле:
— Внимание, говорит Москва… Передаём текст сводки Советского Информбюро…
Рядом с мужчиной, за машинкой — женщина. Сеанс — от 12 до 3 часов ночи.
Утром статьи и сводки были уже доставлены на другие тайные квартиры. И другие люди занялись их размножением, а затем — рассылкой со специальных распределительных пунктов.
Около полудня из дома вышел «портной» Дьёрдь. На руке висела, блестя шёлковой подкладкой, офицерская шинель. Сотруднику канцелярии губернатора майору Рашлу, ведавшему «службой порядка» в городе, и в голову не могло прийти, что его шинелью будет прикрыто несколько экземпляров партизанской газеты. Собственно, Рашлу в это время было не до обновки. Он стоял навытяжку перед разбушевавшимся комендантом Львова полковником Баухом. На щеках полковника вздулись желваки: