«Прончищев» принимал с набережной последние грузы. Матросы, выстроившись у сходней, передавали из рук в руки ящики, мешки с продуктами. Работал разгрузочный кран. Грузовики один за другим уходили в тесные портовые переулки, в сторону оттененных зеленью красных черепичных крыш.

«Скоро в море, — думал Фролов, глядя на очертания дока, — трудно себе представить, что наш „Прончищев“ впряжется в эту громадину, потянет ее за собой через два океана».

С дока слышался отдаленный грохот металла о металл, по его нижней палубе двигались фигурки матросов…

«А интересно получается в жизни. Вот где, значит, пришлось встретиться с боцманом Агеевым… Оказы вается, вместе пойдем в поход, — он на доке, я на ледоколе. Он — мичман, по-прежнему военный моряк, я — моряк ледокольного флота, гражданский теперь человек».

Вдруг стало горько, что списался с военных кораблей.

«А вот боцман Агеев ее описался. Не списались и капитан второго ранга Медведев и капитан-лейтенант Бубекин, отчаянный моряк, ходивший на „Геринга“ в торпедную атаку…»

Услышав от Жукова фамилию командира «Ревущего», сразу вспомнил об этом подвиге северных моряков.

«Но и на ледоколе интересная работа, хорошие, дружные ребята… Вот тот же Жуков — как рвется в бессрочный. Правда, мечтает о бессрочном, а иногда становится мрачным, намекает, что, если бы не сердечная причина, не ушел бы с боевых кораблей… Хороший парнишка Жуков, пожалуй, крепко сдружимся с ним в походе… А что-то сейчас делает боцман? Верно, подтягивает ребят на доке, учит своему любимому делу…»

— Перекурка, матросы, — сказал, распрямляясь, Агеев.

Сунув под мышку жестяной мегафон, он снял брезентовые рукавицы, стер пот с жесткого сурового лица. Шагая через бухты тросов и грузные извивы якорных цепей, присел на груду длинных, неструганых бревен, уложенных рядом с баржей, вдоль стены доковой металлической башни.